Когда умирают птицы
(Готовится к публикации)
Часть 1.
И снова высокая волна накатилась на берег, выплеснув на желтый песок густую пену, и покатилась обратно. Но на этот раз неведомая сила столкнула его в море и словно чьи-то руки, обхватив лодыжки, потянули свою жертву в пучину. Он забил по воде руками, иногда с головой уходя в соленую воду и изредка приподнимаясь над волной, чтобы выплюнуть из легких противную жидкость. Чувствуя неотвратимую гибель, заорал нечеловеческим голосом, пытаясь привлечь внимание отдыхающих на берегу, но те не видели его. И, как всегда, над самой головой, спасаясь от брызг, закружился маленький воробышек…
Бабушка творила молитву. Она сидела на коленях и шептала малопонятные арабские слова. Этот шепот будил его каждое утро почище любого будильника. В печке трещали дрова, но комната была чуть теплой.
Рядом с ним на расстоянии протянутой руки на полу, укрывшись толстым пуховым одеялом, спала сестренка. Она училась во вторую смену, и он завидовал, что ей не надо так рано просыпаться. А на кровати ворочался, отгоняя последние капли сна, брат.
Было слышно, как на кухне гремит посудой мать, а отец, шумно отфыркиваясь, умывается холодной водой.
Вагиф уныло повернулся на бок, нашарил брюки и оделся, сидя спиной к бабушке. По ночам ему снились не только морские волны, но и какие-то полуголые, развратные девицы, а потому ранним утром ему всегда приходилось отворачиваться во время одевания. Подозрительно топорщащиеся трусы свидетельствовали о поре начинающейся юности и созревания.
Засунув руку в левый карман брюк, чтобы его «взросление» не бросалось в глаза родителей, он вышел на кухню.
Пробурчав приветствие и услышав ответное «доброе утро, сынок», слегка толкнул коленом дверь, и очутился на ступеньках, ведущих из сеней во двор.
В морозное февральское утро куры забились в кучу за металлической сеткой птичника, а утки все стояли на одной лапке. Для того, чтобы выпустить их из сарая, как они называли курятник, кому-то из родителей приходилось вставать в шесть.
Пруд, образовавшийся из-за обильных осенних дождей на месте огорода, покрылся тонкой коркой льда.
Двор был огромным, почти с гектар, и разделялся высоким забором из такой же металлической сетки, именуемой в народе рабицей, на две равные части – непосредственно то, что они и называли двором, и огород. На одной половине находился большой двухэтажный дом, где жила вся их немногочисленная семья. Первый этаж использовался в основном, как кладовая; там хранились десятки банок с маринадами, компотами, вареньем. В одной комнатушке лежали плотницкие принадлежности, охотничьи сапоги отца, его же комбинезон, и даже несколько шин. Все, что необходимо было для поддержания в сносном состоянии хозяйства, хранилось здесь. Сквозь пыльные стекла пробивались унылые солнечные лучи, едва освещая темные уголки кладовой. Как-то раз в знойный летний день огромная гюрза с парочкой детенышей умудрилась проникнуть в прохладу редней кладов-ки. Она свернулась клубочком за огромным глиняным кувшином с сушеной алычой и шипела на бабушку, случайно заметившую блестевшую в полумраке чешую змеи.
Ее оттуда извлек вилами сосед Дадаш, потому что Фаяза не было дома, а женщины в ужасе толпились возле входа в кладовку. Любопытные детишки следили за охотой из-за разбитых стекол и комментировали каждое движение соседа и змеи. Гюрзу с одним детенышем выволокли во двор, и там Дадаш сначала размозжил им головы, а затем изрубил на мелкие кусочки. Все это месиво понесли к ежевичным зарослям, где, как говорили взрослые, тоже водились змеи, и перебросили через забор на железнодорожную насыпь.
Змеи были самым обычным явлением в этих краях, ужи обитали в кустах и зарослях в большом количестве, но гюрза появлялась крайне редко.
С тех самых пор, несмотря на то, что сушеная алыча была любимым их лакомством, дети в реднюю кладовку не заходили.
Самая крайняя комната в последний год запиралась на замок. Там располагалась художественная мастерская Октая. Несмотря на яростное сопротивление бабушки, он доставал тщательно запрятанные ею мешки из-под муки и сахара, по нескольку часов выстирывал, поливая из шланга, а затем сушил на солнце. Из этой мешковины он по одному ему известной технологии изготавливал холсты и прятал их в своей мастерской.
Возмущенная бабушка тщетно пыталась объяснить Фаязу, что мешки эти необходимо сдавать в магазин, иначе взамен муки и сахара не получишь, если, конечно, за мешки не доплатить. А стоит ли все художество Октая этих денег? Но Фаяз всячески поощрял стремление детей к искусству, и как можно спокойнее осаждал свою мать.
На втором этаже находились жилые комнаты. Полтора десятка каменных ступенек вели из сеней на кухню, одновременно используемую под столовую. Напротив входа на этаж находилась дверь в бабушкину комнату, где наряду со старой Ковсар располагались и дети. В зале всегда было прохладно, потому что он топился только в предвечернее время, когда семья собиралась за телевизором или чаепитием. А комнату родителей согревала газовая печь. Здесь же находилась обширная библиотека отца, в одном из двух шкафов лежали его рукописи, а во втором – Вагифа. Это помещение называлось «танаби1» . Была еще одна комната, но туда дети заходили крайне редко. Она называлась «орта» — средняя.
В самом углу стоял шифоньер, служившем одновременно и семейным сейфом и платяным шкафом. В центре комнаты стояла большая двуспальная кровать, на которой в дни приезда гостей располагались родители. А гости, в зависимости от их количества, спали в танаби и зале. Мебель в бабушкиной комнате, состоявшая из диковинного серванта и комода, была иностранного производства и куплена еще в дореволюционные времена. Все остальные предметы приобрел отец за последние лет двадцать. Весь второй этаж, смотрящий фасадом в сторону закатных стран и Мекки, был застеклен на уровне выше полутора метров от пола. Напротив, тыльная часть дома была абсолютно глухой. Посмотрев на схему всего хозяйства можно иметь представление о всех домах не только Порт-Ильича , но и большей части маленьких городков и селений всей Ленкорани. Конечно же, каждый хозяин пытался создать свое хозяйство по особенному, но по крайней мере все дворы с правой стороны улицы Красного Октября, если идти от рынка к кладбищу, были спланированы идентично.
Дом, гараж, сарай и тандирхана1 занимали большую площадь двора. Была еще и палама , где в теплые летние вечера собиралась вся семья.
Но особой любовью главы семьи учителя Фаяза пользовалась его крохотная лимонная плантация. В высоком парниковом помещении на площади тридцати квадратных метров подрастали и круглый год плодоносили лимоны и мандарины. Все остальные деревья в саду, будь то айва, алыча, гранат, тутовник и даже виноград, не боялись местных морозов. Морозы здесь были кратковременными, длились не более одной-двух опускалась ниже трех градусов.
А весь огород занимала плантация баклажан. По уровню она находилась ниже всего двора почти на метр. Это было удобно для поливки. Но осенью здесь образовывался пруд, откуда вода испарялась лишь в середине мая.
Огород металлическим забором, которого почти не было видно из-за зарослей ежевики, упирался на насыпь железной дороги. Поезда методично проезжали по ней то в сторону станции, то в сторону Баку. Живущие окрест уже привыкли к стукам колес, грохоту товарняков, и не обращали никакого внимания на это. Их глаза в основном были прикованы к пассажирскому поезду Баку-Астара, каждый раз в восемь утра проходящему мимо их дворов. У всех были родственники и в Баку, и в Сумгаите, и в Кировабаде, и во многих других городах республики, и люди надеялись увидеть их в проемах окон, в открытых дверях тамбуров медленно катившегося состава.
Вагиф столкнул ногой вздумавшего спать на ступеньках рыжего кота, натянул калоши и быстрым шагом, чтобы не успеть продрогнуть, направился к туалету в углу двора.
Вода в абутаве1 была теплой, кто-то из родителей позаботился об этом.
На обратном пути он все же замерз, немного позанимался с куском рельса, заменявшим гантели и штангу одновременно, и бросил ее в кусты сирени.
Мать встретила его укоризненно:
— Что ты по утрам бродишь без майки, как ненормальный?
Это была любимая присказка семьи. «Что ты бездельничаешь, как ненормальный?», «Что ты так быстро глотаешь пищу, как ненормальный?», «Что ты орешь, как ненормальный?» и т.п.
— Закаляюсь, — буркнул он и зашел в бабушкину комнату.
Та уже закончила молиться и укоризненно поглядывала на внука.
— Твой покойный дед был таким же бестолковым. Дозакалялся.
Вообще-то дед умер от рака. Пройдя всю войну и не получив ни царапины, он умер спустя пятнадцать лет от болезни желудка.
Проделанный Вагифом маршрут повторил Октай, но он побольше задержался во дворе, отыскивая рельсу и упорно отжимая ее от груди.
Сестра все еще спала, и он, переодеваясь, старался не шуметь, чтобы не разбудить ее.
— Шерстяные носки натяни, — как обычно по утрам, произнесла бабушка, уже взгромоздившаяся на свою кровать. — Сначала одень простые, а поверх них – шерстяные. Так надо.
Почему именно так надо знала только она.
Вагиф сделал все с точностью наоборот – натянул простые поверх шерстяных. Уже на кухне услышал вслед:
— Сколько осла не тяни за хвост, он голову не повернет. Что твой дед, что твой отец, что ты – упрямство до добра не доведет.
Процедура умывания не заняла много времени. Гораздо больше он задержался перед зеркалом, разглядывая густой пушок на месте усов и бороды и редкие прыщики на щеках. Волосы на голове были курчавыми и тяжело зачесывались. Приходилось смачивать их, чтобы создать какое-то подобие прически.
Сладкий чай, яичница, хлеб из тандира, — эта пища должна была продержать его до двух часов дня, возвращения из школы.
Отец попросил завести машину, чтобы прогреть ее. Он взял ключи и отправился к гаражу. Портфель быль забит под завязку, и он положил его на переднее сиденье. Все равно отец едет в школу, и учебники он заберет там.
Изо рта шли густые клубы пара. Снега не было. Под ногами трещала слабая наледь. Встречные были укутаны, словно шли не в трехградусный мороз, а как минимум в ранее арктическое утро. К обеду наступало потепление.
* * *
В классе тоже топили печь, пахло гарью от тлеющего каменного угля. У всех был сонный вид, а Юрий Абрамович, сжимая в руках неизменную эбонитовую указку, служившую одновременно и розогом, позевывал в ладонь. Он не любил первые уроки, но этот класс был единственным русскоязычным среди десятых классов, а потому приходилось мириться с неудачным расписанием занятий.
Шестеро ребят и две девчонки – весь десятый «Д».
Герман Ковшиков – офицерский сын из военгородка. Живут в этом портовом городке свыше пятнадцати лет. Узкое с маленьким носом конопатое лицо Геры было сосредоточено – он пытался выучить за пять-шесть минут то, что ему не удалось вчера за весь вечер.
Леня Рамазанов – сын тракториста из совхоза. Отец, человек жесткий и суровых правил, когда поколачивал Леню, не гнушался даже резиновым шлангом. Но на сына это действовало на несколько часов. Потом он опять носился по всему совхозу с местной шайкой таких же неучей и бездельников. В этой же шайке обитал и Сашка Макшанов, молоканин. Отец его пил безудержно и входил в первую пятерку пьяниц всего поселка. Мама — добрая, трудолюбивая женщина, звеньевая в бригаде овощеводов – умерла, когда Сашке едва минуло тринадцать лет, оставив после себя трех сыновей и двух дочерей.
Эльбрус Ахундов и Ровшан Акперов – два сапога пара. В желании учиться не откажешь, но голова практически не переваривала никакую другую информацию, кроме автотехнической. Они часами напролет спорили о преимуществах тех или иных машин, о мощности двигателей, о каких-то шарнирах и шпонках, редукторах и подшипниках. Отцы обоих, к тому же, были водителями в местном грузовом автопредприятии.
И замыкал шестерку ребят Вагиф. Вернее не то, чтобы замыкал. Но педагоги считали, что среди всех учеников единственное, чем он выделяется, так это только отличными знаниями. Это было, конечно же, не так. К столь скромному поведению в школьных стенах Вагифа побуждало чувство того, что родители работают здесь же, и нельзя их позорить среди коллег. Авторитет отличника, которым гордились даже одноклассники, за пределами школьного двора превращался в авторитет одного из затейливых заводил среди одногодок. Он не прочь был собрать дюжину друзей и, возглавив их, двинуться либо в Собачий квартал, либо на полуостров Сары в поисках приключений и синяков.
Юрий Абрамович, считавший Вагифа лучшим из своих учеников и любивший его чуть меньше, чем собственного сына, так же страстно ненавидел его отца, учителя английского языка Фаяза Мирзоевича. Где были истоки этой взаимной ненависти, уже не помнил ни один из них. Юрий Абрамович завидовал везению Фаяза. За несколько лет и учителем-методистом стал, и заслуженным, и Орден Знак почета. А все это вело неукоснительно к повышению и зарплаты и уважения к коллеге. Каждый год вдвое больше выпускников Фаяза поступали в вузы. Фаяз считал, что ненавидит Воробьева за хитрость и интриганство. Он знал, что автором всех анонимок, поданных на него в райком партии, является Юрий Абрамович.
Света Мамедова приезжала в школу с полуострова Сары из одноименного поселка рыбаков. Ее отец был директором рыбокомбината. Училась она ни шатко, ни валко, но поступление в вуз отец ей бы обеспечил.
Родители Светы Клименко были с Украины, но жили на Кавказе уже более двух десятков лет. Старший лейтенант Клименко особых достоинств не имел, да и пороков тоже, если не считать неистребимую тягу к спиртному. Его жена была тихой и ничем не примечательной женщиной, работала секретарем-машинисткой в штабе военного гарнизона. Единственным светлым пятно всего семейства представлялась Света — умница, красивая и добрая. Вагиф ни разу не обмолвился с ней ни единым словом, выходящим за рамки школьной программы или классных взаимоотношений. Но в душе тайно он любил ее. Это была его самая долгая любовь, и самая безответная. Увы, Света была равнодушна к нему. Вагиф и сам понимал всю бесперспективность своих чувств. Даже при взаимности они вряд ли могли создать семью. Местные обычаи нетерпимо относились к смешанным бракам. Если кто-то и осмеливался жениться на русской, пожизненно становился мишенью для насмешек. Резко сокращался круг его друзей и даже родственников.
Для жителей кавказских глубинок слово «русский» сочеталось с такими понятиями, как пьянство, неуважение к старшим, некультурность. Еще старики говорили о том, что они после туалета не подмываются, а это вовсе грех.
Вагиф, хоть понимал всю несуразность этих домыслов, но нарушить традиции и не думал.
Первый урок скрасил уныние тем, что Юрий Абрамович, не дождавшись вразумительного ответа на домашнее задание, что есть силы прошелся эбонитовой указкой по спине Эльбруса.
— Садись ишак, сын ишака. Отец твой не учился, теперь шоферит, а тебе барану и руль никто не доверит.
Ближе к четвертому уроку за окнами появилось солнце, а к концу учебного дня и вовсе потеплело.
Пацаны в расстегнутых куртках пошли к соляным горам порта. Там под прикрытием громадных деревянных ящиков с килькой они курили. Ходить с «Авророй» в зубах по поселку не осмеливался никто. Не дай Аллах, увидят знакомые, сообщат родителям. Финал у всех был бы одинаков – ссора, скандал, избиение до синяков и прочие проявления отцовского гнева.
В феврале с моря дул пронзительный ветер. Высокие волны бились о причал, рассеивая вокруг мириады капелек воды. Орали благи матом чайки, желая отогнать непрошеных гостей от ящиков с рыбой. Над портом висела вонь, и нельзя было сказать, что курение доставляло удовольствие. Просто больше негде было курить. А не курить было стыдно – ведь это же, как казалось пацанам, довольно серьезный шаг к взрослой жизни. Укрывшись от порывов норда, они выковыривали из нижних ящиков мелкую рыбешку, и морщась, жевали ее, тем самым заглушая запах табака. Дорога домой пролегала через Собачий квартал. Держась вызывающе раскованно, шли по нешироким улочкам к автотрассе Баку — Астара, разделявшей городок пополам. Их сопровождали злые взгляды попадавшихся навстречу местных сверстников, оглушительный лай собак из каждого двора. Из-за этого квартал и назвали Собачьим, ведь по ту сторону автотрассы практически ни в одном дворе собак не держали.
Возле рынка пацаны разделялись, часть шла в сторону совхоза, часть к кладбищу. Обычно если у Вагифа спрашивали, как пройти к их дому, то он так и отвечал, что надо идти к кладбищу, хотя между их двором и кладбищем было почти с километр расстояния. Но люди уже так привыкли и делили свой городок на несколько частей: кому к совхозу, кому к повороту на Сару, кому к кладбищу, кому к железнодорожному вокзалу, кому в Собачий квартал, а кому и к Речным берегам. Именно здесь Вагиф бывал крайне редко, разве что когда шел с братом на рыбалку. Романтическое название Речные берега эта часть городка получила еще в незапамятные годы, во времена разливов реки Ленкорань. Старики рассказывали, что после паводков, затоплявших дворы, в каждой оставшейся луже барахталось невероятное количество рыбы. И не только мелочь, но и крупные сазаны, кутумы, лещи не успевали уйти вместе с отливом.
После школы Вагифа ждал дома обед, еще с утра приготовленный мамой. Он ел мало, предпочитая овощи и сыр мясу.
А затем, разлегшись на диване в родительской комнате, — танаби – открывал любимые тома приключенческой литературы и с упоением, не замечая времени, глотал страницы за страницей творения Верна, Рида, Сабатини, десятков других. В библиотеке отца помимо этих авторов стояли уже прочитанные им книги Кьеркегора, Жан-Поля Сартра, Камю, что было странным и нелепым явлением в богом забытом рыбацком городке, где кроме «Тысячи и одной ночи» и «Декамерона» почитались мелодрамные романы азербайджанских авторов и детективно-приключенческая литература. Чтение арабских сказок входило в традицию каждой семьи, а «Декамерон» был единственной связью с европейским миром тайных искушений и торжества плоти в стране почившего в бозе секса. Увлечение философией, к тому же идеалистической, в моду не входило. Вагиф и не читал бы этих книг. Просто больше читать было нечего. Отец редко пополнял свою коллекцию, а идти в городскую библиотеку не было желания – во-первых, далеко, во-вторых, там тоже выбора особого среди книг на русском языке не было. А на родном языке Вагиф за всю свою жизнь с того момента, как изучил азбуку, не прочитал ни одной книжки.
***
Как ни парадоксально, но читать его научила полуграмотная бабушка, сама еле разбиравшая буквы. Она тыкала почерневшим от многолетнего труда на полях и приусадебном участке сухоньким указательным пальцем в большие буквы заглавий газет, и требовала от пятилетнего внука назвать их. В ту пору бабушка был для него олицетворением мудрости и знаний, и потому он старательно произносил все буквы, даже не подозревая, что в это же время Ковсар сама учится читать вместе с ним. А когда эти буквы складывались в его губах в цельные слова, чуть позже и сочетания, морщинистое лицо бабушки озарялось бликами счастья, словно о нее дошла весть, будто имам Хусейн не был обезглавлен в Нейнаве и жив по сию пору. И с тех пор старший внук приобрел в ее глазах такую значимость, что затмил дюжину остальных внуков и внучек. Львиную долю материнской любви она оторвала от сыновей и дочерей и отдала ему. И даже умирая, на последнем десятке века своей жизни, она, онемевшая еще за несколько месяцев до неизбежной кончины, вдруг несколько раз громко произнесла его имя, загнав в смятение, всех окруживший ее смертный одр, родственников. А потом отдала душу Аллаху.
В это время Вагиф, ничего не подозревая, лежал, укрывшись с головой пропахшим сыростью и потом пиджаком на грязных нарах Баиловской тюрьмы. Он не спал. Он вспоминал детство. Как однажды в их заросший сиренью и розами двор пригнали большого теленка и привязали к старому абрикосовому дереву. Вслед за теленком во двор степенно вошел седобородый старец в длинном черном платье, из под которого ниже колен были видны запыленные высокие сапоги. В руках он держал котомку. Вагифу было пять лет, Октаю — три с половиной. Их все еще пугали этим дервишем, говорили, что в его котомке засушены головы непослушных детей.
Было время намаза, и дервиш уселся на паламе в тени виноградных лоз и достал из своей зловещей сумы тряпичный сверток. Прячущиеся от страха за огромным чаном с водой дети видели, как дервиш положил сверток перед собой и развернул его. Увы, всего лишь четки, камень Каабы и клочок пергамента с оберегающими молитвами – обыкновенные атрибуты намаза.
В это время внимание детей привлек Фаяз, доставший из салона годовалой «копейки» трехколесный велосипед, засверкавший на солнце мириадами ярких огней. Не замечая подвоха, мальчишки устремились к предмету своих мечтаний и тут же были захвачены в объятия тети Фариды и отца. Их, брыкавшихся, отнесли наверх, в среднюю комнату и уложили на ковер. С ревущих детей стянули штанишки и трусы, под головы положили подушечки.
К вящему ужасу над ними мелькнула длинная седая борода дервиша. Тот расстегнул котомку и достал опасную парикмахерскую бритву. А бабушка принесла горсть пепла. Вагиф орал истошно, самозабвенно, вдруг решив, что их головы украсят коллекцию дервиша. Он не понимал, за что родители приносят их в жертву, что они такого натворили? Какой гюнах был совершен ими?
Острая бритва сверкнула над головой и полоснула по крайней плоти. Бабушка торопливо высыпала на ранку шепотку пепла. Боль была ужасной, но Вагиф вдруг успокоился. Дервиш пересел к Октаю, и голова была на месте. Увидев, что брат уже не ревет, перестал плакать и Октай. Но едва только острый металл прикоснулся к его телу, он вновь стал громко кричать. Скрипучий голос дервиша сообщил, что над ними совершен суннат и отныне они стали православными мусульманами.
Еще пару часов они пролежали на ковре, пока пепел не впитался в кровь и не образовал твердую корочку вокруг ранки. Пришла тетя Фарида и обернула их обоих вокруг пояса в разноцветные шали. А затем их вывели во двор, где, оказывается, были уже накрыты столы, и за ними сидело полсотни соседей и родственников мужского пола. Неподалеку на мангалах жарились шашлыки. Женщины готовили плов.
Мужчины восторженно встретили пацанов, каждый счел своим долгом облобызать их. Первым подал пример дедушка Башир, мамин папа, как называли его дети. Он вложил за пояса шалей по одной хрустящей десятирублевке. И все последовали его примеру. Дети едва не онемели от упавшего на них счастья. Но тут пришла тетя Фарида, собрала все купюры и отнесла их в дом.
Вагиф почувствовал несправедливость и шепотом сообщил Октаю, что резали их, а деньги прикарманили взрослые.
— А еще, — шептал он. – Они заранее знали, что придет дервиш. Они же купили теленка.
Детишек подвели к женщинам, традиционно сидевшим отдельно от мужчин. Процедура денежных подарков и их изъятия повторилась. Из событий этого дня в памяти сохранилось еще то, как уходил со двора сгорбленный дервиш с большим куском мяса в котомке, завернутым в газету. Он был немного пьян, но дети даже не подозревали об этом. Они твердо знали, что человек, совершающий намаз, не пьет спиртного вообще.
На колу висела голова теленка с высунутым языком, в ошметках крови, с взиравшими на белый свет ничего не понимающими глазами. Вечером дедушка Башир увез эту голову и ножки домой в Ленкорань. Всех он приглашал в воскресенье к себе на хаш .
Дети еще неделю ходили, завернутые в шали и спали на спине.
Потом мама их искупала, и горячая вода смыла остатки пепла. Дети с любопытством смотрели на то, что произошло с их плотью. А других ощущений от свалившегося на них мусульманства не было.
***
Первый свой автомобиль Фаяз купил в 70-м году. Его вызвали в райком партии, поздравили с наступлением очереди. Не забыли подчеркнуть, что «Жигулей» на весь район досталось пять штук, и один из них по праву принадлежит столь уважаемому педагогу.
Понадобилось еще два дня, чтобы сколотить нужную сумму, обегав при этом добрый десяток родственников. Солмаз продала свои золотые украшения, в том числе и любимое колечко с бриллиантом в полкарата. И все равно до вожделенных пяти тысяч пятисот рублей не хватало почти тысячи. И, как ни странно, на помощь Фаязу пришла его тетка Араста. Она хоть любила и свою сестру Ковсар и племянника Фаяза, но в долг не давала категорически. И вот ранним июньским утром Ковсар, которой в этом году исполнилось шестьдесят семь лет, надела цветастый наряд, что подарила ей Солмаз на Новруз-байрам, sнакинула на голову шелковую шаль, и неторопливым шагом отправилась на рынок. Она вела под руку четырехлетнего Вагифа, любимчика своей сестры. Фаяз остался дома и, делая вид, что занят чтением газет, ушел в глубокие раздумья. Что будет, если не удастся собрать оставшуюся сумму? Машина достанется кому-то другому, а очередную партию придется ждать, наверное, целый год. Солмаз кормила в своей комнате Афаг. Ребенку было всего полгода и родители, мечтавшие после двух сыновей о дочери, души в ней не чаяли.
Вот уже прошло больше двух часов, а Ковсар еще не вернулась. Фаяз заметно нервничал. Что такое не везет и как с ним бороться? Несмотря на рождение дочери, год складывался для семьи неудачно. Октай прихватил какую-то детскую болезнь и весь покрылся пятнами, потом превратившимися в лишаи. Мальчик температурил, организм практически не сопротивлялся болезни. Детский врач уныло сообщил, что к этому ребенку не стоит привыкать, потому что шансов на выживание у него практически нет. Солмаз плакала день и ночь, а Фаяз был в панике. Как так? Мальчику уже почти три года, они его так любят, и вдруг – не привыкать? Но, вопреки мнению врача и его лечению, мальчик пошел на поправку. Температура нормализовалась, за пару месяцев исчезли лишаи, и о болезни напоминали лишь мелкие язвочки на голове. Они покрывались корочкой, и несмышленыш отдирал их ноготками. Потому ранки плохо заживали. Фаяз постриг сына наголо, а Солмаз ежедневно смазывала ему болячки мазью, изготовленной знахаркой-соседкой. Бабка Шарабану? славилась своими целительскими талантами и вылечивала взрослых и детей от таких болезней, где врачи бессильно разводили руками.
В начале марта занемог и сам Фаяз. Отказались работать почки. Из больницы он выписался через месяц весь осунувшийся и раздражительный.
И вот выпал шанс купить машину, а денег, как назло, нет. Впрочем, их не было никогда, вернее было очень мало. А, что тесть, заведовавший трикотажным отделом в ленкоранском универмаге, что тетка Араста – завмаг небольшого рыбкооповского магазина, — деньги в долг давать не любили, и под любыми предлогами пытались избежать этой процедуры.
Лишь спустя три часа грузная Ковсар появилась в дверном проеме, и еле отдышавшись после преодоленных ступенек лестницы, вытащила из под кофточки свой носовой платочек. Развернув его, она выложила на стол пачку двадцатипятирублевок.
— Ну что, она не сильно там сопротивлялась? – вкрадчиво спросил Фаяз, пересчитывая деньги. – Араста, наверное, не уснет сегодня.
Ковсар в знак солидарности с сестрой обиженно надулась. Ей не понравилась непочтительность к ее сестре.
— Она сказала, чтобы ты благодарил Вагифа за эти деньги. Если бы не он, он бы ни копейки не дала.
— Знаю, знаю. Это была моя идея, чтобы ты пошла с внуком.
— И еще она сказала, чтобы ты серьезным делом занялся.
В другое время Фаяз, конечно, взорвался бы и прочитал матери целую лекцию о месте учителя в современной жизни, о своем непосильном труде. Но сегодня он был уже добр. Да и Ковсар говорила это не со зла. Она прекрасно понимала, что на шее у Фаяза висят две сестры и брат, которых еще надо устроить в жизни. Подрастают детишки, их тоже надо кормить-поить, одевать-обувать. И самому еще только тридцать пятый год и хочется выглядеть не хуже своих сверстников.
На душе у нее наступило блаженство, когда ее сын въехал во двор, сигналя на весь поселок, на новенькой, блестящей машине. Соседи разбрасывали на капот и крышу малюсенькие ногулы , повязывали на зеркало длинные отрезы разноцветного шелка. Это считалось знаком пожелания добра.
Чудное серое ваяние итальянских автомобилестроителей отражало блики южного солнца. Восхищенные мужчины закидали вопросами о технических характеристиках, слегка завидовавшие женщины поздравляли Солмаз. Вагиф и Октай взобрались на передние сиденья и по очереди крутили руль.
Ближе к обеду соседи разошлись, а Фаяз, пообещавший дать пир в честь покупки, вместе с семьей решил совершить вояж в Борадигях, торговое селение километрах в двадцати от Порт-Ильича. Там ежедневно мясники резали скот и за свежим мясом приезжали со всех близлежащих городов и сел.
На щебеночной дороге машина разогналась до пятидесяти километров. По радио передавали классический концерт, и за неимением лучшего варианта приходилось слушать ее. Фаяз вдохновенно держался за руль, изредка поглядывая в зеркало на сидящую на заднем сидении жену. Она с непривычки волновалась, была слегка бледной.
С обочины разлетались в разные стороны воробьи и сороки, галдя на все голоса в возмущении. И вдруг один воробышек, не рассчитав, врезался в лобовое стекло «Жигулей». Опешивший Фаяз резко остановил машину, и не выходя из нее, осмотрел место удара. Внезапно он увидел лицо сына, который в ужасе смотрел на кровавое пятно, и маленькое дрожащее тельце. На глазах стояли слезы, и еще мгновение и ребенок готов был расплакаться. Воробышек лежал на капоте, раскинув крылья, а его сломанный клюв был весь в крови. Птичка еще трепыхалась, жизнь еще держалась в ней. Фаяз расстроился не столько от произошедшего, сколько от того, какое впечатление оно произвело на сына. Он вышел из машины и смахнул воробышка на обочину.
И весь вечер в кругу поздравлявших его родных и близких Фаяза не покидала мысль, что праздник не удался. Вагиф был печален и в свои четыре года выглядел необычайно серьезно.
Но еще больше Фаяз огорчился, когда случайно услышал разговор сына с бабушкой. После вечернего намаза она сидела и как обычно перебирала четки. Вагиф подсел к ней и положил ладошку ей на колено. Бабушка в последний раз прошептала слова молитвы и, нежно улыбаясь, погладила послушные волосы внука.
— Что ты хочешь, Ага Бембиш?
Кто придумал ему это прозвище Вагиф так никогда и не узнал. Что означало слово «Бембиш» осталось за семью печатями. Но то, что к прозвищу приплюсовывалось звание Ага, говорило о многом. Так обращаются лишь к верховным людям, князьям, правителям, имамам.
Ага Бембиш, понуро опустив голову, спросил:
— Нэнэ , что чувствуют птицы, когда умирают?
Старая Ковсар уже слышала от Фаяза историю про воробышка, а потому деланно рассмеялась.
— Глупыш, конечно же, ничего. Аллах не наградил бессловесных созданий разумом. Они не умеют чувствовать.
Но малыш уловил фальшь в голосе бабушки.
— Значит, они живут и умирают без толку?
— Ну, да, — не чувствуя подвоха, ответила Ковсар.
— Но ведь ты говорила, что Аллах ничего не создает без толку. Каждое его творение создано со смыслом.
Слышавший весь разговор от начала и до конца, Фаяз смутился. Где научился четырехлетний мальчуган таким рассуждениям? Он же даже в детский садик еще не ходит.
Бабушка пустилась в пространные объяснения, но инициатива уже была упущена, и не оставалось никаких сомнений, что воробышкина беда надолго врезалась в детскую память и что-то изменила в сознании Вагифа.
***
Ибрагим Хан Талышинский был для своего времени высокообразованным человеком. Он знал арабский язык, персидский, русский. На языке оригинала изучал литературу Ирана и Арабистана , творения Пушкина, Чехова, Достоевского, Толстого. И вся его мечта заключалась в том, чтобы дать своим детям возможность получить необходимые знания, позволяющие закрепиться в высшем обществе и не прослыть малограмотным, неотесанным деревенским барчуком.
Отдаленные потомки персов, коими являлись талыши , из всех наук предпочитали знание Корана и примитивной медицины и ветеринарии. Царские власти не очень баловали специалистами скромные уголки Российской империи. Им гораздо важнее была нефтяная жила Баку.
Англичане настолько недолго колонизировали Азербайджан, что не успели даже создать подобие гражданской власти.
А Шуура хокумати в свою очередь предпочитал национализацию английских приисков и буровых вышек Нобеля. До окраины руки Шуура дотянулись в начале 20-х годов.
Ибрагим Хан, по натуре своей, человек дальновидный и несколько авантюрный, добровольно отдал большую часть своего имущества новым властям, быстро признал учение Ленина, и, поддерживаемый голытьбой, создал некий зачаток коллективного хозяйства. Народ его любил за вечную страсть к наукам, за помощь, которую он оказывал своими знаниями в борьбе с безграмотностью. Он для земляков так и остался Ханом, еще при царизме воздвигнувшем громадную, знаменитую на всю Мугань мечеть в центре села Веравул, где жили его родители и родился он сам. При власти Шуура Ибрагим Талышинский отдал не только все свое имущество, но и свои силы на строительство школы и больницы.
Средней своей дочери Ковсар он всегда благоволил больше, нежели другим дочерям. К его горю сыновья умерли еще в младенчестве. Но именно в Ковсар он видел продолжение ханского рода. Словно картина открывалась перед ним, когда он представлял своих потомков, вновь восседавшим во главе ханского стола в каком-либо обозримом будущем.
Сам этого он, естественно, не увидел, потому что в 37-м был репрессирован и умер где-то в Казахстане. Потом были долгие годы войны и советских пятилеток. Старший сын Ковсар носил фамилию своего отца, а о древней династии и не вспоминали. Но рухнул Союз, изменилась реальность, и как-то раз Октай принес бабушке газету, где была опубликована статья ее старшего внука. Подслеповатая Ковсар уже не видела ни одной буквы. Но Октай объяснил ей, что Вагиф подписался фамилией Талышинский.
Старая Ковсар в этот же момент простила грехи всем грешным, а вслух сказала Фаязу:
— Зря ты вчера виноградную лозу выкопал.
Тот, оторвавшись от чтения статьи, опустил очки на нос и недоуменно спросил:
— Ты к чему это, нэнэ?
Ковсар достала четки и джанамаз из-под своей подушки.
— Нужно было просто подрезать ее. На месте выкопанной лозы ничто не вырастет. А подрезанная еще могла расцвести.
Она опустилась на колени и приготовилась к молитвам. Солмаз, раскладывая на столе тарелки, обернулась к ней.
— Вроде бы не время для намаза, нэнэ.
Ковсар уже опустила шаль на голову и сложила ладони.
— Аллах не назначает времени. Для него времени не существует. Время для тех, кто спешит. А мои молитвы он услышит в любое время.
Как и принято, семья покинула комнату, где совершался намаз, и разместилась в столовой.
Была поздняя осень. Две стены столовой, выходящие во двор, на метр высотой были выложены из кирпича, а дальше до потолка состояли из витражных стекол. Сквозь невидимые щели внутрь проникал холод. В отличие от других комнат здесь не было «буржуек» и столовая грелась за счет слабого пламени конфорки. Слабое присутствие «голубого» топлива наряду с нищенским существованием провинциальных районов было еще одной странностью для суверенного нефтегазового Азербайджана. Электричество подавали на час в сутки и потому люди уже привыкли к бесполезности телевизоров и магнитофонов.
Звучит, конечно, неправдоподобно. Не знающие жизнь в глубинках республики спросят у меня, о чем я пишу. Во дворе скоро уж двадцатый век. Да-да, милые судари. Именно. И не то, чтобы двадцатый, а уже двадцать первый. Ни газа, ни света. Дорогостоящий бензин. Безработица. Обнищание интеллигенции. Деградация молодежи. Наркомания, широко охватившая чуть ли не весь Азербайджан. Я все это видел своими глазами. И не спрашивайте, зачем мы выбирали этого дедушку столько раз в президенты. Народ не виноват в своем выборе. Испокон веков здесь верили в шахов и ханов, царей и князей, первых секретарей и президентов. Это те не верили в свой народ.
В бабушкиной комнате трещали в печи полена, было благоговейно тепло. Керосиновая лампа едва-едва освещала углы. Ковсар сидела за намазом, но не молилась. Впервые чуть ли не за последние тридцать лет она вспомнила лицо отца. Раньше ей это удавалось с трудом, казалось, что эти черты совершенно другого человека. Но теперь Ибрагим Хан предстал перед ней как живой.
Она перебирала в памяти какие-то незначительные эпизоды детства и юности, пыталась восстановить целиком какое-то событие.
Затем вспомнила Мирзу, своего бесшабашного, но трудолюбивого мужа-фронтовика, которого война достала своими щупальцами через пятнадцать лет после победы и приковала к постели. Слава Аллаху, Мирза недолго мучился. Он умер от рака, когда младшему сыну Рагиму было всего пять лет.
И, может быть, впервые она осознала, какую жертву принес Фаяз, бросивший в шестьдесят втором году блистательную карьеру в Баку, прервавший работу над диссертацией, и вернувшийся к овдовевшей матери в Порт-Ильич. Только лишь благодаря его титаническому труду удалось поставить на ноги, а затем выдать замуж двух сестер – Зохру и Фариду. А Рагим женился вопреки пожеланиям всей родни на секретарше из Дома пионеров Севде.
Ковсар любила Рагима больше всех остальных детей, но он был самым беспутным. Фаяз дал ему образование, и Рагим стал сначала фельдшером, а потом врачом.
Как-то еще в юности он пристрастился к наркотическим лекарствам и даже попытался украсть из дому несколько облигаций. Денег на наркотики не хватало. Узнав об этом, Фаяз прижег раскаленным лезвием ножа правую ладонь брата, которой он, якобы, пытался стащить облигации.
Фаяз переживал о случившемся много лет, не мог себе простить поступок, который совершил в пылу горячности. Но экзекуция подействовала на Рагима, он исправился.
У Ковсар было двенадцать внуков. Самый старший Вагиф пошел в ее мужа Мирзу. Октай по характеру был копией Фаяза. Афаг – вся в мать, в Солмаз. Это были ее старшие внуки и все они жили бок о бок с ней. Ковсар же любила все дюжину, но сердце ее болело лишь за Вагифа. Что-то недоброе она чувствовала, не верила она в спокойствие тех высот, куда ее внук взлетел. Что-то такое, что не зависело ни от нее, ни от ее влияния на внука.
А теперь она поняла. И помог ей в этом образ Ибрагим Хана. Вот они две части единого целого. Прадед, которого жизнь втоптала в землю, и правнук, который решил поднять втоптанное. Предтеча, самолюбивый, склонный к риску, авантюре, все время стремившийся к высотам, и потомок, прирожденный авантюрист.
За всю свою долгую жизнь Ковсар так и не припоминала сколь-нибудь короткий срок, хотя бы неделю, чтобы она могла забыть о всех делах, заботах и немного отдохнуть. С малолетства ее день начинался с первыми криками петухов и заканчивался заходом солнца. Ранним утром она шла вместе с матерью в хлев выгонять коров в поле. Помогала прислуге в огороде, занимавшем чуть ли не треть всего села. При этом успевала вовремя исполнять намаз, а ближе к обеду посещала медресе вместе со старшими братьями и соседскими детьми. Грамоту она усваивала легко, бегло читала и писала чуть ли не каллиграфическим почерком. Когда ей было уже двенадцать лет, в село пришли вооруженные люди. Часть из них сидела в седлах, но большинство были пешими. Усталые, злые, оборванные, они шли по дворам, показывали неграмотным сельчанам какие-то бумаги, тыкали ими чуть ли не в лицо и громко кричали:
— Видишь, это мандат, мандат!
У кого было две коровы, они забирали одну, у кого их не было вовсе – кур и гусей.
Они выгнали взашей муллу из медресе, и на самом входе повесили красный флаг.
Детишки, которым было всегда интересно что-то новое, гурьбой собирались возле сельсовета и смотрели, как чужаки чистят оружие или проводят учения, стреляя в ствол старого могучего дуба.
Так пришла Советская власть. Все, кто учились грамоте, в один момент оказались неграмотными, потому что новая власть отменила арабскую вязь и учредила новую азбуку, поначалу латинскую, а потом кириллицу. Но Ковсар уже не стала переучиваться. Братья пытались агитировать ее, звали в новую школу, построенную трудами их же отца, но Ковсар наотрез отказывалась. Прислуга в один голос требовала от новой власти предоставить им земли под строительство домов и возведение огородов. И Шуура, недолго думая, разделила огромные сады Ибрагим Хана на десятки маленьких участков. Отец перетерпел это, напротив, даже сам помогал сельсоветовским агрономам измерять делянки. А Ковсар возненавидела всех и вся. Подумать только, вчера эта голытьба кланялась чуть ли не в пояс, а сегодня задирает нос.
Вскоре от грянувшей на Мугань эпидемии тифа умерли ее старшие братья. У чуть ли не потерявшего разум от горя отца судьба отняла обоих сыновей.
Когда ей было восемнадцать лет, в их дом пришли сваты. Ибрагим Хан выдал свою дочь замуж за молодого трудолюбивого парня по имени Мирза. Он был из соседней Тюркобы, и их семью знали и уважали все сельчане.
Первый их ребенок прожил недолго. И горевали о нем всего несколько дней. Аллах дал, Аллах взял. Таков кисмет . В тридцать шестом родился Фаяз. Слава Всевышнему, он выглядел здоровым и шустрым ребенком. Ибрагим Хан недолго нянчил единственного внука. Через год накануне магеррама поздней ночью за ним внезапно пришли милиционеры из Ленкорани. И с этого дня никто о нем больше ничего не слышал. Говорили, что видели его на этапах где-то в казахских степях.
Мужа забрали на фронт в первый же месяц войны. Ковсар, не разгибавшая спины на совхозных полях, и вовсе ушла в себя. Маленький Фаяз бегал за ней повсюду – и в поле, и на ферму, и на чайные плантации. А она все боялась, что его укусит гюрза. Среди жестких чайных кустов их водилось несметное множество, и не было дня, чтобы змеи кого-то не ужалили. Молодой фельдшер из Ленкорани неустанно сидел на вышке в центре плантаций и курил. Возле ног покоился саквояж с медикаментами.
За несколько месяцев до Победы вернулся из Данцига Абдулла – брат Мирзы. Он был худой и немощный, провел в концлагерях почти два года. Его родители умерли в начале войны, а так как оба брата были на фронте, их дом и двор отдали русскому военному комиссару, привезшему из Баку всю свою семью.
Фаяз пошел уже во второй класс, когда теплым сентябрьским утром вернулся с войны и Мирза. Она на виду у соседей лишь приветливо кивнула ему, а потом, едва он пересек порог их дома, бросилась ему на шею. Муж получил на войне тяжелое ранение, дошел до Берлина, лежал потом в госпитале.
Как фронтовика и орденоносца, его тут же назначили бригадиром в овощеводческий совхоз. Он ходил по всему селу с неизменной трубкой в зубах, за что и получил кличку Трубка Мирза.
У них родились еще дети. Женили даже упиравшегося Абдуллу. Из Сальян приезжали гости к соседям, и Ковсар приглянулась их младшая дочь. Той едва минуло семнадцать лет, но судя по всему девчонка она была бойкая. Сваты как снег упали на голову. Растерялись даже соседи, но потом, смекнув что к чему, сами принялись вовсю расхваливать Абдуллу, мол он и совхозный плотник, мастер, которых мало, и фронтовик, и почти не курит. Уговорили.
В шестьдесят первом рак желудка все-таки достал Мирзу. Он умер в возрасте пятидесяти пяти лет. И весь груз упал на Фаяза. Он бросил аспирантуру, Баку, любимую девушку и вернулся к матери помогать ставить на ноги младших детей.
Ковсар невзначай вспоминала маленькие эпизоды из своей жизни, пыталась сравнивать прежние годы с нынешними. И все равно весы кренились в пользу прошлого. Тогда все было проще. А сейчас мир испортился и катится к своему исходу.
Хотя ей-то легкой жизни ей и не пришлось испытать.
***
Семьдесят седьмой год принес в семью множество переживаний и радостных событий. В первый класс пошла Афаг. Фаяз наконец-то продал свою старую «копейку» и купил «тройку». Эта машина стала символом прекратившейся полосы его финансовых неудач. Кстати, и семейных проблем. Во-первых, вопреки мнению старшего брата, пожеланиям родных и близких, и здравому смыслу Рагим решил жениться на Севде. Эту девушку многие соседи, придерживавшиеся консервативных мусульманских взглядов, считали несерьезной. Само понятие «несерьезность» было уже тяжким обвинением. Несерьезными считались и злоупотреблявшие алкоголем и наркотиками, и ведущие беспутный образ жизни, и лодыри, не стремившиеся украсить свою жизнь каким-либо трудом. Севда считалась несерьезной потому, что работала секретаршей в Доме пионеров и довольно свободно вела себя при обращении с мужчинами. О том, что за ней пытался ухаживать то один, то другой, ходили слухи. Фаяз, конечно же, был не таким уж и ханжой, но ему не хотелось, чтобы над его братом насмехались соседи, а его семья стала бы мишенью лишних разговоров. Рагима еще можно было отговорить, но он поступил крайне неразумно – украл девушку. А согласно кавказским обычаям, он уже должен был жениться на ней. Вся родня Севды, отец, братья-сорвиголовы терроризировали Фаяза и тот, вынужденно, дал согласие на свадьбу. Пришлось занимать почти семьсот рублей. Невеста пришла без приданого, все необходимое для нее надо было покупать. А потому весь доход от свадьбы едва покрыл расходы.
Вообще-то свадьба на востоке всегда была коммерческим мероприятием. Вкладывались большие деньги, приглашались сотни людей. Дарились, конечно, какие-то подарки, но в основном очень близкими людьми, да и то в нагрузку к деньгам. Все остальные приглашенные дарили только деньги – от пяти рублей до ста. В зависимости от родственных, соседских отношений, уважения к хозяину дома, а так же того, сколько вы подарили на свадьбе родственников приглашенных гостей. Составлялись списки, где напротив имен прописывались суммы. Например, Имран-парикмахер принес десять рублей. Когда намечается свадьба его дочери? Осенью. Значит, отнесем десять рублей. Плотник Салман принес двадцать рублей. Но его дети еще маленькие. Ах, да, мать на ладан дышит. Аллах ей судья, может все обойдется, встанет на ноги. А если уж нет, то отнесем двадцать рублей и полмешка риса. Салман хороший человек. И, помнилось Фаязу, учеником он тоже был прилежным. Вот Муслим пришел с тремя сыновьями. Каждый дал по десять. Дай бог, у них тоже будут свадьбы. И деньги подарим, и точно такую же драку, какую его сыновья устроили, мы воспроизведем в точности. Ну не сам Фаяз, конечно же, и не слабенький Рагим. Но вот некоторые ученики Фаяза, жившие неподалеку, постараются. И к тому времени подрастут Вагиф с Октаем.
О мусульманских обычаях, восточных традициях можно рассказывать днями и ночами. Свадьба, помимо радостного события, еще и есть возможность собрать рядом всех родных, близких, уважающих тебя людей. Это так же акт взаимопомощи. Не очередной повод напиться, как на севере. А повод встретиться, поделиться радостными и горестными событиями своей жизни.
После бракосочетания Севда еще долгие годы попрекала Рагима тем, что Фаяз прикарманил деньги из числа подаренных на свадьбе. Она продолжала пилить мужа, даже когда Фаяз на свои деньги купил им дом. Натянутые отношения в семье привели к тому, что Рагим стал все больше и больше удаляться от родных, тем самым все сильнее раня сердце матери.
Если бы не репетиторство на дому, семье пришлось бы очень туго. Фаяз оттачивал знание английского языка у пятерых своих учеников, будущих выпускников. Столько же любителей математики и физики приходило к Солмаз. Это приносило доход в семейный бюджет около шестисот рублей в месяц. Фаяз откладывал эти деньги. Потому что у него была мечта – новенькая машина.
В конце июля Ковсар сообщила, что Октай может готовить арабу , потому что баклажаны созрели и их можно вывозить на рынок.
Довольный тем, что наконец-то настал и его день, трудолюбивый десятилетний Октай развил кипучую деятельность. Приволок откуда-то четыре больших колеса от детской коляски и две металлические оси. Разложил вокруг себя кучу планок и обрезков досок, вооружился молотком, ножовкой, гвоздодером и принялся сооружать тачку. Кстати, конструкция этой и ей подобных тачек была очень интересна. Кузов размером где-то метр в ширину и в длину держался на крепкой раме из брусьев. В свою очередь длинный брус соединял кузов с передней рамой, где на поперечине располагались колеса. От поперечины передней оси до поручней тянулись две веревки, напоминавшие вожжи. И вся тачка представляла собой безлошадный экипаж.
Тележка была очень маневренна, и хоть дорогу до рынка недавно асфальтировали, на территории самого рынка ямок и колдобин хватало.
Под баклажановые плантации ушла почти половина двора. Они простирались от тандирханы вплоть до железной дороги. Вечером все взрослые углублялись в заросли, а младшие ходили следом с холщовыми мешками, куда собирали тугие, лакированные плоды.
Этот сорт баклажан Ковсар сажала уже много лет, и он был самым ходовым. Их покупали и на готовку и на засолку. Рассаду бабушка привозила аж из Ольховки, где жили ее близкие родственники. За вечер громадный чан с прохладным дном наполняли баклажанами, а рано утром Солмаз еще раз проходила по огороду, добирая созревшие за ночь плоды. Октая будили ни свет ни заря, и тот погрузив мешки в арабу, направлялся на рынок. За ним неспешно шла Ковсар с раскладным стульчиком в руках. В последние годы она немного погрузнела и потому просто отучилась быстро передвигаться.
Октай совершал за утро две-три поездки, а ближе к обеду еще раз возвращался на рынок, но чтобы уже везти домой пустые мешки, а в редком случае с десяток непроданных баклажан. За каждый рейс Ковсар давала Октаю аббаси . К концу лета бережливый Октай мог бы накопить неплохую для пацаненка сумму, но по доброте своей делился и с Вагифом и с Афаг. А нередко просто покупал на свои деньги сахар, масло в дом. Или консервированные кильки без головы – любимое лакомство детей.
А однажды в поселок завезли копченую рыбу, и Октай купил целый ящик. Объедались ею до того, что всю ночь бегали пить воду.
Ковсар выручала за каждый десяток баклажан по рублю и день зарабатывала до тридцати рублей. В лучшие дни выручка увеличивалась вдвое.
Баклажанный бизнес принес за лето почти полторы тысячи рублей. Отпускные, полученные в школе, ни Фаяз, ни Солмаз уберечь не смогли, а потому на покупку новых «Жигулей» пришлось еще занять пятьсот рублей у тестя, заведующего отделом универмага в Ленкорани.
Старый Башир, неплохо зарабатывавший, любивший выпить водочки, не стал отказывать зятю, и деньги на машину выделил. Но с высоты положения человека торговли он не понимал, зачем простому учителю новая машина. Сам Башир ходил на работу пешком.
***
За холодным февралем восемьдесят третьего года пришел теплый март и всеми долгожданный Новруз, праздник весны. Зачахшие после зимних морозцев деревца ожили, на сирени пробились первые почки. Во всех домах выпекалась пахлава, шекербура, когал, красились яйца. На подоконниках появились блюдечки с сэмэни.
Мужчины гурьбой валили на берег моря в ожидание рыбаков, у которых тут же покупали больших сазанов. Фаршированная орехами, луком и гранатовыми зернышками рыба была неизменным атрибутом праздничного стола. К плову подавалась смесь из жаренной с луком кураги, каштанов и фундука.
После обряда перепрыгивания через костер, домочадцы поочередно направлялись в баню. В новой одежде, купленной к празднику, семья собиралась вокруг огромной скатерти, постеленной на пол.
Бабушка совершала вечерний намаз, венчавший окончание Оруджа – добровольного поста. И только после этого начинался ужин.
Плов подавался в громадном блюде, купленном по случаю в незапамятные времена. Афаг помогала маме носить из кухни тарелки с долмой, жареной бараниной, птицей. Ни Вагиф, ни Октай, в отличие от сестры мяса не ели вообще. Лишь в последний год Вагиф, предчувствуя грядущее студенчество и одинокую жизнь в Баку, потихоньку разбавлял свое вегетарианское меню куриным филе, а впоследствии и долмой, и котлетами. Каждый раз, если к столу подавалась жареная птица, Солмаз собственноручно отрывала кусочки филе и вместе с левенги выкладывала на тарелку сына.
В самый разгар праздничного ужина во дворе послышались детские голоса, легкие хлопки от ударяемых в деревянные двери шапок. Происходил обряд, идентичный коляде. И вся семья, вскочив из-за скатерти, бросилась к окнам, подгоняемая любопытством. Накануне, еще днем, Фаяз разменял на рынке десять рублей на горсть аббаси и выложил ее на стол рядом с блюдами, где лежали крашенные яйца, пахлава, шекербура , горга и прочие праздничные сладости. Все это предназначалось класть в шапки детишек.
За скатертью остались сидеть бабушка, Фаяз, Солмаз и Вагиф. Поближе наклонившись к мужу, Солмаз просящим голосом произнесла:
— Фаяз, скоро закончатся весенние каникулы, наступит последняя четверть. Вагиф уже заканчивает школу. Как ты думаешь, не пора ли ему начинать бриться?
Об этом разговоре Вагиф просил маму еще утром. Фаяз, не поднимая головы, едва смущенно произнес:
— Да, пора, пора. Но только не лезвием. А то будет весь в прыщах. Пусть возьмет мою электробритву.
Тем самым он слегка сгладил напряжение, возникшее между ним и сыном после злополучной пощечины, которую он влепил Вагифу буквально ни за что, за какую-то бытовую мелочь, из-за которой прежде он и не стал бы нервничать. Фаяз забыл, что строго-настрого запретил домочадцам поднимать руку на старшего сына, дабы не пошатнуть уважение младших детей к брату. Но не сдержался. А эта пощечина оказалась роковой. Сын, почему-то не приняв это как должное, как обычное наказание от родителей, внезапно стал дистанцироваться от отца. Это сказывалось во всем. Отношения между ними стали немного натянутые, более того, Вагиф неожиданно испытал непреодолимую тягу к одиночеству. Жизнь в семье больше не устраивала его, он рвался к самостоятельности всеми фибрами своей души. Фаяз чувствовал это и не понимал: неужели все из-за какой-то дурацкой пощечины.
В другое время он не сделал бы старшему сыну даже замечания. Но все дело в этих проклятых цыплятах.
Нельзя сказать, что они жили бедно. Правда, дополнительные заработки удавались крайне редко. Год на год не приходился. То, бывало, по пять учеников набежит, и репетиторство кормит все лето. То, бывало, и никого нет вовсе, и все лето уповай на баклажаны, осенью на охоту. Выручал автомобиль, и Фаяз занимался извозом. Но так, чтобы незаметно, чтобы не знали коллеги, друзья. Потом все глаза выедят, мол, деньги нужны, обращайся. А тут скрывай, не скрывай, все уже знали, что если нужно съездить в Баку, или, допустим, Сальяны, нужно позвонить учителю Фаязу и договориться на раннее утро следующего дня. Фаяз никому не отказывал, и к тому же извоз приносил в неделю почти рублей сто. И это было неплохо.
И все-таки, подгоняемый бедностью, Фаяз решил заняться птицеводством и соорудил в сентябре минувшего года на заднем дворе огромный сарай. Запустил туда купленные по сорок копеек за пару две тысячи крохотных цыплят. Началась неожиданная головная боль: где достать дешевый комбикорм, когда кормить ненасытную орду, в какой пропорции разбавлять воду марганцем, чтобы не переборщить. В обиход вошло новое, до сих пор лишь в книгах вычитанное слово – хорек. Его лишь случайно как-то увидела Ковсар средь бела дня посреди всего беззаботного цыплячьего стада. Зверек выскочил через дверь на улицу и пытался скрыться. Но на крик бабушки сбежались чуть ли не соседи, и вор был наказан. Его загнали в самый угол возле бани, и метко брошенная Октаем лопата оборвала жизнь хорька. А Фаязу пришлось покупать мешок цемента и заделывать всевозможные щели в стенах сарая, даже те, сквозь которые едва пролезла бы мышь.
До весны не дожило почти четыре сотни. Поначалу думали, что цыплята умирают от холода. Зима была не особенно морозной, но Фаязу все равно пришлось растапливать внутри сарая две печки-буржуйки. А чтобы глупые птенцы не лезли в раскаленные угли, отгородил буржуйки асбестовыми плитами. Но цыплята все равно умирали. Фаяз ездил даже на птицефермы, интересовался у специалистов, почему так мрет птица. Ответ был неутешительный. Так положено. Из каждых десяти цыплят три-четыре обречены на смерть. А почему? Да если бы знали, сами бы выполняли и перевыполняли всевозможные планы. К началу марта оставалось меньше полутора тысяч цыплят. Стандартно белые прожорливые создания так называемой кубанской породы обчищали запасы комбикорма с невероятной скоростью – успевай только подсыпать.
С первыми лучами весеннего солнца всю эту ораву выпустили во двор. Они выросли и по размерам даже обходили недоверчиво косящихся на них домашних кур. Растерянный петух-старожил уныло оглядывал всю ораву с крыши бани. Едва только ленивые цыплята расползлись по двору, Фаяз внезапно понял совершенную ошибку. Никто ведь точно не знал, сколько на самом деле цыплят в сарае. Их невозможно было пересчитать. Откуда теперь знать сколько из них вечером вернулось в курятник, а сколько потерялось в саду, в зарослях ежевики. Даже на следующие дни, все-таки пересчитав поголовье, забот не уменьшилось. В наступающих сумерках вялых цыплят находили повсюду – в зарослях, за туалетом, в смотровой яме для машины, в нижнем этаже дома и даже в гараже, казалось бы весь день запертом на замок.
Но что ни говори, мясо было вкусное. А перед самым Новрузом появились и первые покупатели. Сотни две проданных цыплят вселили в Фаяза оптимизм. Восемь рублей за пару — просто здорово. В течение двух-трех дней он разбогател. Всему семейству купил на праздник новую одежду, набил до отвала оба холодильника, привез два мешка муки, двадцатикилограммовую коробку масла, наконец-то приобрел новый карбюратор. А в сарае еще ждали своей участи почти тысяча триста цыплят.
И вдруг пожар – вследствие короткого замыкания электричества – унес жизни так ничего и не понявших полутысяч птиц. А остальные остались без крыши над головой. Но, слава Аллаху, дни становились все теплее и теплее и вместо навеса протянули сетку-рабицу. Весенние дожди погубили еще сотню куриных жизней. И в общем, авантюра с птицеводством себя не оправдала. На строительство сарая, комбикорма и прочее для орущей орды были ухлопаны все средства, а отдача была медленной.
Но Фаяз утешал:
— Ничего страшного. Зато в избытке будем есть курятину все лето.
Вагиф добавил:
— А к осени – кудахтать всем семейством.
И получил пощечину.
* * *
К концу учебного года все куры, за исключением пары десятков, были проданы. В доме появились крупные деньги. И это было своевременным, потому что Вагифу предстояли вступительные экзамены в институт, а соответственно, а соответственно и жизнь в столице. В том, что Вагиф поступит, никто не сомневался. Но деньги, на всякий случай отложили.
После того, как поняли, что в Литературный институт в Москве ему не поступить, потому что он не участвовал в творческом конкурсе, сыну было дано право выбирать любое учебное заведение. А у него был выбор небольшой. Тяги к техническим предмета у него не было, а с его знаниями можно было поступить только в гуманитарный институт. Фаяз и тут едва было не совершил грубую ошибку. Доверился какому-то мошеннику в Москве, который обещал за пять тысяч рублей устроить так, будто Вагиф прошел творческий конкурс. Он называл себя поэтом Тагиром Асланоглы, жил в Москве, ездил на «Волге» и курил «Мальборо». Фаяз даже дал ему нужную сумму, но потом, одумавшись, в течение целого месяца пытался выловить дельца и забрать деньги. Удалось ему это с громадным трудом.
Вагиф сэкономил им деньги – поступил благодаря своим знаниям. Более того, экстерном, сдав всего два экзамена. Фаяз на радостях закатил пир горой, вновь пригласил всех соседей и родственников.
Ближе к началу учебного года втроем, вместе с женой и сыном, они отправились в Баку, сняли ему квартиру с русской хозяйкой напротив церкви. Полина Филимоновна уверяла, что сама будет готовить новоиспеченному студенту, стирать и гладить его одежду, и назначила за все восемьдесят рублей в месяц. Обратно в Порт-Ильич Фаяз возвращался с женой. Вагиф остался в Баку.
